Две недели я отсутствовал в Москве — ездил по России по всяким журналистским делам. Могу засвидетельствовать: ощущение кризиса стало проникать вглубь России. По телевизору, конечно, по-прежнему запрещено само это слово, и в новостях молчат, что фондовый рынок упал — точнее, упал, упал и еще раз упал. Но самая понятная и самая доходчивая иллюстрация — желтые вывески обменных пунктов, на которых доллар отчаянно ползет к планке 29 рублей, — убедила даже самых рассеянных. Даже уборщи цы теперь обсуждают, как спасти деньги. По идее, иностранцы вроде меня должны быть счастливы: ведь если доллар растет, значит, мы получаем больше. Лично моя зарплата должна была, по идее, вырасти на 9% по сравнению с прошлым годом. Но увы: мне, как и многим моим коллегам, давно платят в рублях. Реальность 1998 года, когда человек с долларовой зарплатой мог чувствовать себя королем, едва ли повторится.

Как бы то ни было, появление новой реальности очевидно если не всем, то очень многим. Денег становится меньше, бороться за них все сложнее. Депрессивная мысль о деньгах подтолкнула меня к тому, чтобы провести небольшой эксперимент. Москва славится своим пренебрежительным отношением к баблу — его было здесь слишком много, чтобы типа унижаться. Изменится ли что-то теперь? Заставит ли москвичей ужесточившаяся финансовая ситуация быть более благодарными каждому кровно заработанному рублю? Станут ли кассирши улыбаться покупателям? Будут ли официантки чуть более приветливы? Начнут ли бомбилы по собственной воле приглушать радио «Шансон»?

Я прошел своим обычным маршрутом: сходил в гастроном, в пару ресторанов, в Coffee Bean, заплатил арендную плату за квартиру. Ну что сказать вам, москвичи… Нет такой силы, которая заставила бы жестокосердного работника столичного обслуживания поменять свои привычки.

В тайском ресторане на Покровке, куда я время от времени захаживаю, все было более-менее как обычно. Это, в общем, ­неплохое место, если не считать того, что они ко всем блюдам в качестве гарнира кладут петрушку — таково, видимо, русское влияние на тайскую кухню. Мы с приятелем знали, что оно закрывается в 11 вечера, и пришли в 9.30 — мягко говоря, с запасом. Но после пары пива и пары карри у нас отказались принять заказ — хотя на часах было всего 10.15. «Кухня, — сказала официантка мрачно, — уже закрыта. Она в начале 11-го закрывается». «То есть, — уточнили мы, — человек идет по улице, видит, что ресторан закрывается в 23.00, заходит, времени у него еще до фига — но заказать он уже ничего не может?» «Типа того, — нервно сказала официант ка. — Могу еще пива принести».

На лице у нее было написано, что всю эту ерунду она выдумала на ходу. Про сто ей хотелось уйти домой пораньше, а не обслуживать до ночи двух америкосов. Правда, она останется без чаевых — но московским официанткам на это наплевать: найдутся щедрые люди и в дневное время.

В тот же день в аптеке мне отказались продать тюбик зубной пасты, потому что у меня не было купюры мельче 1 000 рублей. «Еще крупнее не нашли?» — сказала провизор голосом советской продавщицы. «Я вам че, банк? Я че, деньги печатаю, что ли?» В стерильных интерьерах новенькой евроаптеки это звучало бы анахронизмом, если бы не лицо дамы-провизора, на котором, казалось, было навсегда отпечатано вечное «вас много, а я одна». Немотивированная грубость в России прилагается к покупкам бесплатно, как бесплатная улыбка — в «Макдоналдсе». Ни один финансовый кризис не может это поменять.

Я отключил свой обычный режим «не обращаю внимание на всякую херню», без которого в Москве жить несколько сложновато, и на неделю притворил ся гиперчувствительной, обидчивой дамой, которая все запоминает и ничего не оставляет без внимания. Увы, нигде не было ни малейшего просвета. Офи циантки хамили, как раньше. Девочки- бариста в кофейнях не скрывали раздражения, когда я их отрывал от болтовни нелепой просьбой налить все-таки кофе. Бомбилы врубали свое «бодрячком, пацанчики» и дымили в лицо. Продавцы даже не трудились подойти.

В довершение ко всему владелец моей квартиры объявил, что повышает квартплату на 15 процентов. Что может быть красноречивее? Рынок недвижимости рушится, земля продается с дисконтом, банки пачками всплывают брюхом кверху — а этот чудесный человек реа гирует повышением цены. Логика здесь и не ночевала — точнее, здесь работает только одна логика: живи сегодняшним днем. К черту будущее. К черту клиента. К черту долгосрочное планирование. Не надо думать хотя бы на шаг вперед. Умри ты сегодня, а я завтра. (Притом понятно, что его требование — это про сто истерический шантаж, который сдулся, как только я сказал, что платить не буду и лучше съеду: через день он отыграл все назад.)

Полиэтиленовые мешочки никто больше не сушит дома и не развешивает по всей кухне, чтобы использовать заново. Но пакеты, которые во всем мире ассоциируются с сирыми и бездомными, отказываются умирать. В России эти одноразовые предметы ведут долгую счастливую жизнь.

Есть куча вещей, которые русские люди тихо игнорируют. Ужасающая реальность российского ТВ (ставшая еще более невыносимой после запрета «экстремистских» мультфильмов на канале «2x2»), дорогие и невкусные суши, идиотское техно, которое бухает из каждого динамика в этой стране, «устойчивая» российская экономика, которая радостно летит ко всем чертям вместе с пузырем рынка недвижимости… Впрочем, сейчас, как никогда, надо быть особенно аккуратным: после прошлой колонки про русских женщин читатели этого журнала уже грозятся упечь меня в тюрьму за разжигание расовой ненависти.

Так что на этот раз тема будет легкой и невинной — пакеты. Российская любовь к полиэтиленовым пакетам. Да-да, я знаю, что местные сатирики уже отшутили про это лет двадцать назад. Когда-то пакеты мыли, сушили и использовали заново — и вообще относились так, как сейчас относятся разве что к дорогим кашемировым свитерам. Но времена эти, кажется, давно прошли. Советские фабрики, не заточенные под выпуск мелкой, но нужной ерунды, переориентировались; в Россию пришел капитализм, и тоска по пакетам сгинула туда же, куда ушло и обожествление американских джинсов.

Как бы не так. Встаньте на любой оживленной улице и оглядитесь по сторонам. И у половины идущих мимо вы обнаружите в руках пакеты. Разных размеров, разных цветов, бумажные и полиэтиленовые; их объединяет одно — это явно неновые пакеты. То есть не то, что человек несет домой покупки из супермаркета, — ничего подобного. Кажется, нынешняя доступность пакетов только подхлестнула всеобщую к ним любовь. Пластиковые пакеты стали чем-то вроде недорогих, но любимых аксессуаров; люди стесняются их не больше, чем бахил, которые надо надевать при входе в больницы.

Это совершенно необъяснимая вещь — и очень русская. Может быть, именно потому, что она так въелась в плоть страны, русские (по крайней мере москвичи) убедили себя, что ничего такого нет. «Пакеты? — говорят мне знакомые, когда я упоминаю об этом феномене. — Да ладно, никто с ними больше не ходит. Когда-то — да. Но сейчас?»

Действительно, полиэтиленовые мешочки никто больше не сушит дома и не развешивает по всей кухне, чтобы использовать заново. Но пакеты, которые во всем мире ассоциируются с сирыми и бездомными, отказываются умирать. В России эти одноразовые предметы ведут долгую счастливую жизнь.

Вот 30-летняя офисная труженица возвращается на работу после отпуска. Она движется по улице с уверенностью бульдозера Caterpillar, и каждая деталь ее костюма продумана до мелочей. Маникюр в тон платью, сумочка в тон сапогам. Единственное — в эту сумочку, так удачно подобранную, не помещается толстенная папка с документами, которая ей нужна по работе. Так на свет появляется полиэтиленовая сумка за 5 рублей. Это поч ти невидимая вещь: в нее влезает все, но глаз на ней не задерживается. Идеальный помощник. Впрочем, ее она подбирает не менее тщательно — благо есть из чего выбрать. Можно выбрать пакет нейтрального цвета, можно — с какой-нибудь графикой или букетом роз. Или пакет из дорогого бутика, чтобы заодно продемонстрировать всем, где она закупается (или по крайней мере мечтает закупаться). Скажи мне, какой у тебя пакет, и я скажу, кто ты.

Тут и вправду наросла целая культура потребления. Выбор мужчин обычно консервативен — плотные черные невзрачные кульки. В крайнем случае с эмблемой Davidoff или водки Parliament. Пожилые дамы выбирают их же, хотя им больше нравится аляповатая веселенькая продукция: кошечки, розы, младенцы. Бумажные пакеты они принципиально игнорируют.

Молодежь, по идее, от культуры пакетов должна быть далека, но нет. Юные девушки, кажется, уделяют наибольшее внимание тому, какой пакет они берут с собой. Они активно отрицают мейнстрим, то есть самые расхожие типы пакетов, продающиеся в каждом ларьке, и в целом демонстрируют еще одно воплощение идеи «длинного хвоста» (в данном случае — на рынке пакетов): выбирают самые разные, самые дикие и самые необычные. Единственное обобщение, впрочем, можно произвести: чем элитнее бренд, тем лучше. Одни носят сумки Fendi и Versace, которые можно купить, не заходя ­соб ственно в бутики Fendi и Versace. Другие — те, кто хотя бы раз были в бутике, — берегут доставшийся пакет как зеницу ока и носят его, пока тот не умрет естественной (то есть в случае одноразового пакета совершенно неестественной) смертью. Я видел одну девицу на станции метро «Китай-город» с бумажным пакетом ЦУМа; он был явно годичной или, может, двухгодичной давности и заношен буквально до дыр, но девушку это совершенно не смущало — наоборот, она довольно гордо посматривала по сторонам.

Мне кажется, что насмешка тут неуме стна. Ведь пакеты — это та точка, где сходятся обезумевшие от гонки потребления русские и ограничивающие себя во всем американцы, которых защитники природы тоже принуждают использовать полиэтиленовые сумки по много раз и зана шивать до дыр бумажные пакеты. Одних носить пакеты заставляют гордыня и понты, других — мода и аскетизм, но результат один: нелепый комок пластика проживает вместо одной жизни несколько. Как говорилось в одном рекламном ролике, мы все такие разные — и все-таки мы вместе. И это ли не прекрасно?
Текст: Яша Левин
(БГ)